Александр Бабак интервью

Александр Бабак интервью

24 апреля 2013

Марина Щербенко: Александр, Вы сделали уже третий проект «Посвящение» из Вашего академического триптиха, и сейчас, подводя итоги этого большого труда, реализации всех трех проектов «Гризайль», «Двойная обнаженная натура», «Посвящение», скажите, зачем художнику, чей почерк, стиль, манера так узнаваемы и всеми приняты, понадобилось обратиться к интерпретации академизма? Вернуться в студенческое прошлое, вспомнить, прочувствовать и создать эти три сильных и цельных, но совсем отличных от того, что вы делали до этого проектов?

Александр Бабак: Я родился в семье художника с академическим образованием. Рос в соответствующей среде, с детства почувствовал особенности жизни художника.
Не затронуть тему академизма, самому имея за плечами академическую школу, просто не мог. Когда именно и почему мне стало это важно? Скорее, просто пришло время.
Важность осуществления этих трех проектов для меня еще и в том, что истоки каждого из них я вижу в своем студенческом прошлом. С тех пор я не раз возвращался к этим замыслам, и теперь вижу, не должно это было быть раньше времени, что-то удержало меня от «сырых» решений.
Да и вообще, вспоминая все мое творчество, основная тема моих проектов – это обращение к памяти, воспоминаниям, так что этот академический триптих не так уж нелогичен.

МЩ: Работая над академическим триптихом, вы все же находитесь в поиске новых техник и приемов, раскрывая не только идею посвящения и возвращения к памяти, вы, также поднимаете эстетические вопросы канонов в композиции и технике. В частности в проекте «Гризайль» какие основные задачи Вы ставили перед собой?

ОБ: Все три проекта – мое видение преподавания профессиональных дисциплин. Это баланс в соотношении между приобретением необходимых профессиональных навыков и решением творческих задач.
Я вспоминаю годы учебы в художественной школе и институте – там ощущался большой перекос в сторону первого, это очень однобоко. Большое исключение – Н.А.Стороженко.
Непосредственно, что касается техники гризайль, – я с «содроганием» вспоминаю множество этих ненавистных тогда мне школьных упражнений с их необходимой безупречной аккуратностью в исполнении – шаг в сторону – три с минусом, в лучшем случае. А ведь я мог бы тогда полюбить эти упражнения, если бы преподаватель исходил из понимания моего темперамента, характера. И гризайль не подавалась бы как нечто вспомогательное в процессе обучения.
Гризайли, которые я показывал в Вашей галерее – мое ощущение этой, возможно, самой аскетической, и в то же время, емкой техники, с ее бесконечными тональными растяжками, очаровательностью случайностей, потеков, клякс.

МЩ: Вы часто говорите о своих учителях. Людях, которые повлияли на вашу жизнь и творчество. На открытии проекта «Посвящение» я познакомилась с Николаем Андреевичем Стороженко. Кого еще вы хотите сейчас вспомнить?

ОБ: В детстве рисовать меня не заставляли, я, как-то сам, потихоньку, потом уже отец подключился. Безусловно, первым моим учителем был он. Очень хочу сделать посвящение своему отцу, сейчас, как раз работаю над этим – просматриваю его фото, его работы, сравниваю его композиционные схемы со своими – заниженная линия горизонта – нахожу отзывы в своих работах. Осознаю, что я сейчас в том возрасте, в котором был отец, когда его не стало, тогда я учился в 8-м классе художественной школы.
Рассматриваю его фото, ловлю себя на том, что сравниваю наши руки, пальцы. Я хочу сказать, что будет четвертый проект, он самый сложный, потому что касается родного человека.
Вспоминая учителей, очень благодарен художнику, в студию к которому я попал, можно сказать случайно, за компанию с кем-то, когда после художественной школы не поступил в институт. Это Игорь Павлович Григорьев. Я ему поверил сразу, как только увидел его картины. Как приятно и просто было общаться с этим человеком! После художественной школы, где только и слышал, что все очень сложно, так ложилось на душу его – «Саша, это все просто – это пара пустяков!», и раскладывал задачи на простые составляющие.

МЩ: В проекте «Двойная обнаженная натура» в Русском музее была выставлена одна из работ вашего отца, она в проекте была ключевой. Вы нашли ее в архивах…

ОБ: Действительно, в архивах академии, совершенно случайно, что-то сработало на каком-то тонком уровне. Мы с Валерием Сахаруком отбирали рисунки студентов 50-х годов, ориентировались на качество рисунков, а не на фамилии.
Я уже отложил этот листок в сторону, и что-то заставило вернуться к нему, я предложил взять и его. Сотрудница академии, работница архива, прочитав подпись, сказала: «Посмотрите! Это рисунок вашего отца».

МЩ: Проект «Двойная обнаженная натура» кроме прочего отличался от «Гризайли» аккуратностью, поставленным академическим штрихом. Общаясь с вами, я отметила для себя, что основой этого проекта были взаимоотношения, отношения между мужчиной и женщиной, отношения мужчин-соперников в социуме, в мире где нужно завоевать женщину и определить себе место среди людей. Мне бы хотелось сейчас обратиться к этим особенностям проекта.

ОБ: В «Двойной обнаженной натуре», в первую очередь, речь идет об обнаженности чувств, а не людей.
Главные герои – мужчина и женщина, первые люди. Они дали начало жизни. В моем проекте они проходят через гамму чувств, от любования в первой работе, через высокомерие и ненависть в середине, к примирению в последнем 8-м письме, где Адам и Ева – старые люди.
Я не перерисовывал эти фигуры, как многие, даже среди художников, к моему большому удивлению, были уверены. Это увеличенные фото работ студентов 50-х годов (прошлого века), которые мы выбрали из массы академических рисунков. Уже из них, в зависимости от нужного настроения для каждой из моих восьми работ, я отбирал нужных по состоянию «актеров». А моя опрятность, которую Вы заметили, в том фоновом штрихе, которым я совмещаю фигуры. Сами рисунки было бы некрасиво трогать.
Это рисунки сильных студентов, многие из них художники, которые сейчас на слуху. Так случилось, что для проекта я отобрал рисунок и Виктора Рыжих. Мне кажется, он даже не вспомнил его на выставке.

МЩ: Александр, да, во всех трех проектах академического триптиха прослеживается взаимодействие академизма и творчества. Однако же затрагивает зрителя Ваше проникновение к конкретным людям, которые непосредственно оставили свой след в Вашем творчестве: Ваш отец и другие студенты, которые делали в свое время эти работы, учась. Кроме этого, в вашем проекте эти работы сыграли совсем другую, особую роль. В жизни того же Виктора Рыжих, который увидел свою работу в непредвиденной им среде.

ОБ: Мне показалось, что это его очень взволновало … Если откровенно, я даже не понял по его реакции, как он относится к тому, что его студенческий рисунок принимал участие в проекте. Также, в предпоследней работе используется замечательный рисунок Людмилы Семыкиной.
На самом деле, этот проект, по мере того, как я над ним работал, поднимал все больше вопросов. В том числе – могу ли я использовать это наследие? Это и странные перемещения во времени, которые трудно себе представить, не то, что сформулировать.
Получается, что я сегодня (мне 55 лет) использую труд двадцатилетнего человека – студента, который, в свою очередь, в 50-летнем возрасте, мог быть моим учителем, когда мне было двадцать. Какая-то ерунда получается.
Или представить себе, какие в действительности были отношения между натурщиками, рисунки с которых в моем проекте олицетворяют, например, ярость, а на самом деле, возможно, они были влюблены. А отношения между двумя авторами рисунков, которые встретились в моем проекте только потому, что их работы подходили мне по настроению? Я хочу сказать, что проект осуществлен, а количество вопросов только увеличивается.

МЩ: Эта взаимосвязь, в частности во времени, продолжилась в проекте «Посвящение», где вы работали с наследием Иоанна Пинзеля. Мне бы хотелось проследить связь рисунков отца, рисунков других студентов института (ведь некоторые из них после окончания Института не состоялись как художники, их судьбы сложились иначе) и связь между постановками Стороженко и работами Пинзеля.

ОБ: Эта связь, между тем, что Вы перечислили – отец, рисунки, Пинзель, Стороженко для меня в одном – моем отношении – это уважение.
Учителями становятся не только люди, с которыми непосредственно общаешься, это могут быть художники, творчество которых любишь. Пусть это художник эпохи неолита, или это Пинзель, или мой любимый Рембрандт, я с ними общаюсь, получаю ответы. В этом ряду и Николай Андреевич Стороженко. О нем я так же думаю, вспоминая его постановки. Хотелось эту тему затронуть, что-то сделать в память об этом общении с ним в мои студенческие годы. Его постановки – это самодостаточные произведения, это отдельный вид творчества. Это не обычные сюжетные постановки, которые видишь на других факультетах – кто-то в бане, кто-то с тазиком – здесь разговор другого уровня – жизнь фактур, пятен, объемов. Бывает обидно, что студенты, как правило, снижают градус замысла учителя.

МЩ: Вы имеете в виду сегодняшних студентов?

ОБ: Да нет, вообще. Есть, конечно, неплохие работы, но здесь проблема другого уровня – студенты не виноваты, здесь надо делать вещи по поводу, а не перерисовывать, но это не для нынешней академии.

МЩ: Витражи и работа со светом в пространстве проекта «Посвящение» создавали ощущение, будто мы попадаем в храм. Было ли у Вас такое стремление, когда Вы работали над этим проектом, и хотели ли Вы затронуть вопрос религии и веры?

ОБ: Несомненно, Ваше новое помещение подсказало такое витражное решения проекта. В другой ситуации все происходило бы иначе. Все здесь, практически в затемненной среде, построено с использованием света, реально работ как материальных объектов не существует. Эти образы сотканы в пространстве из света. То есть я ставлю этих двух художников в абсолютно равные условия, не столько подчеркивая временное расстояние между ними, это не столько диалог «через века», а явление вообще. Такое витражное решение, конечно, создает атмосферу храма, к тому же, центральная композиция напоминает мне сцену Благовещения.

МЩ: Александр, я знаю, что вы готовите проект-посвящение Вашему отцу и, кроме этого, планируете издать книгу-архив уже реализованных проектов академического триптиха.

ОБ: О проекте – посвящении отцу много говорить еще рано, он только начал складываться в воображении. А что касается моего «Академического триптиха» – да, сейчас работаем над макетом каталога.

МЩ: Вы делаете резиденции вместе со своей женой Тамарой Бабак, и к Вам часто приезжают молодые художники, получают опыт, знания. Как строятся Ваши взаимоотношения с молодыми художниками? Как Вы передаете свои знания? Вы становитесь учителем для них?

ОБ: Ну, это только в том случае, когда спрашивают. Вообще-то, стараюсь сдерживаться с советами. Просто пытаюсь создать условия.
На самом деле, это место с длительными художественными традициями. В свое время братья Кричевские имели здесь усадьбу, позже это было место летних практик студентов художественного института. Получается, мы поддержали эту эстафету. К нам начали приезжать художники с тех пор, как мы там поселились в 1987-м – «постчернобыльский» год. Это место стало, таким себе, постоянно действующим пленером-лабораторией.
Первая большая выставка состоялась в 1990-м году в Национальном художественном музее Украины, в соавторстве с Александром Бородаев, далее – состоялся длительный во времени проект – «Реконструкции». К нам тогда приезжали работать Володя и Таня Бахтовы, Сергей Якунин, Глеб Вышеславский.
Как «резиденция», мы чувствуем себя с 2009-го года. Соучредители проекта – Тамара Бабак и Юрий Осламовський вывели его на новый уровень. Это касается комфорта, издательских возможностей, проведения выставок, обеспечения художественными материалами, стипендии и др..

МЩ: Художник, который помнит своих учителей становится сам учителем, а его учителями остаются не только люди, но и места, в которых он находится, которые он находит в том числе, ведь ничего не бывает случайно.

ОБ: Я согласен с Вами – место учит. В моем случае место стало темой моего творчества вот уже более 25 лет, с тех пор, как я попал в село Большой Перевоз на Полтавщине.

МЩ: Тамара – Ваша муза?
ОБ: Тамара – муза!