Илона Сильваши дочь императора

Илона Сильваши дочь императора

12 июля 2009

Илона Сильваши – дочь Тиберия Сильваши. А Тиберий Сильваши, в свою очередь, – идеолог и патриарх. Знаковая фигура украинской нефигуративной живописи, один из любимых учеников Татьяны Яблонской, отец-основатель охраняемой зоны под названием «Живописный заповедник» и – что звучит уж вовсе прекрасно – Император Цвета.

«ЭТОТ МАТЕРИК УШЕЛ ПОД ВОДУ»

– Илона, расскажите-ка для затравки краткую историю рода. У вас наверняка припасена парочка леденящих душу венгерских фамильных легенд, специально для любопытствующих журналистов.

– Папа мне много рассказывал в детстве, когда мы с ним бродили по Мукачево, но я уже, честно говоря, большинства историй не помню. Наше фамильное гнездо расположено на улице Илоны Зрини, которая ведет к замку. Это самый старый дом в городе, он совсем уже врос в землю, там огромный, действительно огромный, запущенный сад. После Второй мировой войны в Мукачево из всей семьи остались только дедушка, его сестра Илона (с ударением на «И») и еще одна сестра, Пирошка, самая любимая в семье, умершая в молодые годы. Я видела фотографии в семейном альбоме – невероятно интересная женщина с красивым, но каким-то совершенно трагическим лицом.

Мне, учившейся в жуткой, идеологизированной советской школе, все эти люди на фотографиях казались необыкновенными: Европа, бальные платья, томные лица, дедушка-офицер, который неоднократно дрался за бабушку на дуэли… После того как они оказались в СССР, этот материк ушел под воду. Но они, по-моему, так и не выехали из своей страны: дедушка покупал исключительно венгерскую прессу, бабушка была ревностной католичкой, каждое воскресенье ходила в костел, а когда плохо себя чувствовала, слушала по радио службы из Ватикана.

Княгиня Илона Зрини постоянно фигурировала в папиных рассказах; собственно, меня назвали в ее честь. В годы моего детства замок был очень запущенным, заросшим, все осыпалось буквально под ногами. В замке жили монахини. Они сушили во дворе белье и при них были огромные собаки – полуовчарки-полуволки…

– А сейчас он отреставрированный, такой розовенький, прилизанный, как пряничный домик.

– Да, я бы, наверное, туда сейчас не пошла. Чтобы не портить впечатление.

– Илона, а Киев правда цвета охры?

– Я помню, как папа рассказывал об этом. Охра – цвет старины, благородный цвет, как в итальянских Риме, Флоренции. В Киеве, старом европейском городе, чуть обшарпанном, он тоже чувствовался. А теперь, с этими новостроями, город вообще непонятно какого цвета.

«Я ДУМАЛА, ЭТО КАКАЯ-­ТО НАША РОДСТВЕННИЦА»

– У Тиберия Сильваши есть маленькая роль в «Райских птицах» – этакий диссидентствующий элемент. Он и в самом деле диссидентствовал?

– Нет, нет (смеется). Это была идея Балаяна – наверное, нужен был типаж. Богема, может, и диссидентствовала, но в своем, особенном стиле. У папы, в частности, были собственные представления об искусстве, которые он не желал нарушать, и, пока его сверстники получали звания и дачи, его не брали ни на какие выставки.

Странно, но он говорил, что никогда не чувствовал себя ущемленным. У него было «убежище» – рисовать детские диафильмы. Есть люди, которые до сих пор подходят и говорят, что выросли на его фильмах. А для меня это была вообще сказка: принцы, принцессы, дворцы, драконы. Немного похоже на то, что сейчас делает Владислав Ерко, но, мне кажется, у папы получалось человечнее.

Была замечательная мастерская на Шота Руставели – подполье и пещера Аладдина одновременно. Окно фонариком, внизу звенят трамваи, пахнет краской, и в центре всего этого – «Инфанта Маргарита» Веласкеса. Честно говоря, долгое время я думала, что это какая-то наша родственница. Папа специально просил разрешение у Музея Ханенко скопировать портрет. Постоянно показывал мне портреты Маргариты, их же несколько разных, восхищался ею необыкновенно, и я тоже очень ее полюбила.

– Вы же тоже пишете Маргариту, да?

– Наверное, в моих «Инфантах» – мое детское к ней отношение. Я ее видела девочкой, сверстницей своей, далекой, но прекрасной, несмотря на то, что на некоторых портретах она некрасивая, и я это замечала.

– Она очень грустная, по-моему.

– Грустная. Возможно, поэтому она у меня то с собачкой, то с кроликом, то с птичьей клеткой – от одиночества.

«ЧТО ДЕЛАТЬ С КОШКОЙ?»

– Да, так про мастерскую на Руставели. То, что там писалось, и показать-то никому было нельзя, кроме узкого круга друзей. Самые темные, самые страшные времена – Андропов, Черненко. В школе чуть ли не каждый день рассказывали, как бежать в бомбоубежище, если начнется война. Помню, я подняла руку и спросила: «А что делать с кошкой?».

– А они что?

– Они сказали, что в такой ситуации думать о кошках стыдно. Собственно, впервые папины картины попали на выставку только в начале перестройки, в 1985 году, когда ему было уже под сорок. Московский Союз художников решил пригласить нескольких киевлян, и долго муссировалась тема – папу можно отправлять или нет. Вплоть до того, что мой портрет, который сейчас висит в Художественном музее, чиновники от искусства рассматривали на худсовете и решали, хорошо это или плохо.

Короче говоря, отпустили. И выставка произвела фурор. Папа рассказывал, что каталог просто размели и во многих домах висели выдранные из него странички, приколотые к стене. Можно сказать, что все они проснулись знаменитыми. А папа сказал, что это был самый страшный день в его жизни.

– Так пугала перспектива проснуться знаменитым?

– Видимо, слишком резкий был переход после долгой жизни в андеграунде. Кроме того, у него было такое юношеское ощущение, что после выставки мир изменится. Когда он понял, что ровно ничего не изменилось, впал в жуткую депрессию. Потом прошло, как рукой сняло. Он понимал прекрасно, что художник не должен пытаться изменить человечество, он работает прежде всего для самого себя.

«ОБЩЕСТВО СЛЕПЫХ ГЛУБОКО ВОЗМУЩЕНО»

– В общем, этот шлюз уже нельзя было сдерживать, все рвануло. Был безумный интерес Запада к нашему искусству, возникло вдруг огромнейшее количество молодых художников, – видимо, раньше все сидели в подполье и наконец смогли вылезти наружу.

– А как появилась идея собрать всю эту ораву на «Седневские сезоны»?

– В 1987-м папе предложили возглавить молодежную секцию Союза и организовать съезды молодых художников. Он отнесся к этому с невероятной ответственностью, на несколько лет забросил всю свою работу, романтизм был абсолютный. Папа же отлично знал, что такое для талантливого человека сидеть где-то в подвале. И приложил огромные усилия к тому, чтобы их из подвалов вытащить. Те, кого он вытащил, в большинстве своем стали сегодняшними звездами. Например, Ройтбурда они нашли в Одессе, у него не было денег, чтобы приехать в Седнев, и ему собирали на билет. Пашу Макова нашли в Симферополе. Олег Голосий ради Седнева бросил институт, а папа его в этом всецело поддержал, сказал, что институт его только испортит.

Папа – такой человек: он влюбляется в  людей, он безумно ими увлекается, и в детстве я постоянно слышала эти имена. Уже заранее я их представляла какими-то небожителями, я для себя вывела, что художники – это лучшие из людей. Конечно, тоже восторженный идеализм. Хотя последние «Сезоны», даже папа признавал, были уже не те. Например, помню, он страшно переживал, когда начались конфликты между первыми седневцами, как бы старожилами, и новичками.

– Дедовщина в искусстве: теория и практика.

– Да. Самыми потрясающими были все-таки первые «Сезоны» и устроенная после них итоговая выставка. Легендарная, скандальная, руководство Союза пребывало в полном шоке, что у них вот такое вот вышло.

– Пригрели змею на груди, фактически.

– (Смеется.) Если бы они могли, то запретили бы, но они уже не могли. Невероятные гигантские трехметровые полотна, сюрреализм полный, Голосий, Трубина… Папа замечательную историю рассказывает на эту тему. Шел он по улице, и его останавливает какой-то мужчина. Смотрит сурово, руку жмет и говорит: «А я из-за вас с женой развелся». – «Как, почему?» – «Мы были с ней вместе на выставке «Поколение Седнев». Мне понравилось, а ей нет». Опять пожал руку и ушел.

– Обалдеть.

– Да, именно так все тогда и происходило. Еще была чудесная история, когда на каком-то собрании в Союзе зачитывалось письмо от общества слепых. Протестное письмо против выставки, что, мол, общество слепых глубоко возмущено.

– А как оно ее узрело?

– В том-то и соль. Самое смешное, что они даже не понимали, какой все это абсурд.

«ПОКА СУЩЕСТВОВАЛ «ЗАПОВЕДНИК», АБСТРАКЦИЯ БЫЛА МЕЙНСТРИМОМ»

– Хронореализм, им же изобретенный, папу уже не устраивал, и именно в Седневе он написал первые абстрактные работы – начался период, как он называет, чистой живописи. У людей, которые исповедовали тот же принцип, – Животкова, Криволапа, еще нескольких человек, – возникла идея объединиться. Папа с такой страстью отдался любому делу, что заразил «Живописным заповедником» очень многих. Пока существовал «Заповедник», абстракция была мейнстримом: все бросали фигуратив и шли в абстракцию.

– А как у «Заповедника» складывались отношения с «Парижской коммуной», с Цаголовым-Гнилицким-Чичканом и прочими весельчаками У?

– Сложные были отношения, почти военизированные. Однажды, скажем, Цаголов предложил папе устроить поединок по боксу. Просто чтобы выпустить пар. Причем, сказал: вы не беспокойтесь, я вам поддамся. Но папа, к сожалению или к счастью, отказался сразу. Интересно, что в конфликтах инициатива исходила в основном от «Паркома»: «Заповедник» их как-то раздражал, они, видимо, хотели быть тоталитарно единственными. Сам же папа «Коммуной» очень интересовался, ходил на все их выставки и в целом относился с большой симпатией. И тогдашняя борьба идеологий в искусстве, кстати, была гораздо интереснее той болотной ситуации, которая у нас сейчас.

«В МОСКВЕ НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ ЛЕЖИТ НЕИЗВЕСТНЫЙ ПРОЕКТ ХЕРСТА»

– Насколько я понимаю, Тиберий Сильваши всегда скептически отзывался о самой идее contemporary art?

– Самое простое слово, которым можно охарактеризовать актуальное искусство, – конъюнктура. Папа часто говорит, что художник должен прожить собственную жизнь, какой бы сложной она ни была. Ведь это единственное ценное, что у тебя есть. А модные художники проживают чужую жизнь – ни на что иное у них не хватает смелости.

– А что он думает о Херсте, к примеру?

– Что это такой английский юмор. Черный английский юмор. Как он говорит, в Москве на Красной площади лежит неизвестный проект Херста.

– То есть его все это скорее забавляет?

– В общем, да. Херст – хороший менеджер, пиарщик, который отлично умеет продать свой товар. Это же тоже не так просто – продать кому-то дохлую корову. В этом смысле Херста можно поздравить. А если серьезно, то категорически что-то отрицать – значит добровольно надеть на себя шоры. Интересны все пути развития искусства, пусть даже некоторые из них абсолютно ложны. Но ведь они почему-то возникли, следовательно, у общества на них был запрос.

– Ну, если судить по тому, что у нас висит «в лучших домах», то у общества запрос на слоновью дозу Гапчинской.

– Мне кажется, она нравится тем, кто не очень хотел бы взрослеть. И это были бы очень, очень хорошие иллюстрации для детских книжек. Не более того. Да, у наших людей нет такого художественного образования, как у европейцев, которые ту же абстракцию воспринимают совершенно спокойно, потому что они ее видят с детства. А у нас – висел дома на стене ковер, появились деньги, ковер сняли и повесили такую вот картину. То есть картина не воспринимается как произведение искусства. Она вместо ковра, вот и все.

№1 2009 Публичные люди. Дети за отцов
Даша Киреева